СУДЬБА КОМЕДИИ

«ТАРТЮФ» в Театре на Таганке

Вечный спор о том, как ставить на театре классическую
комедию, никогда, наверное, не будет решен. Любая точка зрения, даже та, за которой будет стоять справедливый взгляд, продержится недолго. Пройдет время. И уже возникнет новое отношение к пьесе, найдется иной поворот, по-
другому обнаружатся связи персонажей.
Каждое время стремится увидеть комедию глазами своего зрителя, осознать опытам, использовать технику сценического искусства. И дело тут не в «осовременивании» текста или персонажей. «Осовременивает» только тот, кто берет явления искусства на поверхности, угождает «конъюнктурным соображениям». Настоящий ХУДОЖНИК ищет философского подхода, доверяет автору. У нас пишется немало комедий, но порой они легкокрылы, как бабочки, и жизнь их поэтому коротка. Написаны они с лихостью опытных комедиографов, но, как их ни ставь, сколько режиссерской фантазии на них ни затрачивай — все равно бедность содержания остается. Я никогда не выступал против водевилей, считаю этот жанр вполне достойным, но думаю, что водевильность, столь теперь «проходимая», буквально заполнила все этажи нашей комедиографии; для сатирической комедии не осталось и места. Мы забыли, что в комедии все жанры хороши, но сатирическая высокая комедия — парши обличительной музы.
Великие комедии — «Тартюф», «Ревизор», «Горе от ума», «Клоп» и «Баня» — вбирают в себя эпоху. Они бессмертны правдивостью типов, меткостью языка, поэтичностью мастерства. И еще. Комедия — не однозначное по жанру произведение, не чистый жанры, и синтез различных жанровых элементов, составляющих единство.
Эти мысли приходит в связи с постановкой «Тартюфа» на сцене Театра на Таганке. Режиссер-постановщик Юрий Любимов понимал, что сценическая судьба этой комедии имеет свою историю (ее ставили как бытовую комедию).
Француз Роже Планшон (Театр де ла Сите, близ Лиона) разрушал эту традицию. Его «Тартюф» был"совершенно другим: Орган показывался спесивым дворянином, а Тартюф изображался молодым человеком, по существу, битником — холодным и циничным представителем поколения современных аморалистов.
Такой метод тоже отвергли в Театре на Таганке.
Здесь подошли к трактовке комедии Мольера во всеоружии современной науки. Консультантом спектакля был приглашен ведущий советский мольеровед — Г. Бояджиев. Вся работа базировалась на точном знании эпохи, творчества Мольера, особенностей его знаменитой комедии. 
«Тартюф» — комедия, где органически сплетены принципы: площадного фарса, почти балагана, классицистического театра, психологической отделки характера, реклама. Ни один из этих элементов, не стал господствующим в спектакле. Здесь открытость приема — разыгрывается комедия, с откровенным площадным, заразительным юмором: актеры превосходно читают стихи, играют ритмическую комедию, где вырисовываются психологические характеры, и где в полную силу звучит метафорическое слово Мольера.
Бытовая сторона комедии не принимается в расчет. Все действие разыгрывается па площадке, освобожденной от предметов. Одиннадцать персонажей — одиннадцать портретов во весь рост, в костюмах той эпохи. Эти портреты, еще можно легко переносить, состоят из узких пластинок: в них входят, из них выходят актеры.
Ясно угадывается мысль режиссера: портретная галерея типов, это
 —| музей, прошлое. Сюда приходят актеры с Таганской площади (в прологе все актеры появляются в зрительном зале, представляется каждый по-французски, поднимаются в «музей», в портретную галерею). Перед самым финалом спектакля из оркестровой ямы поднимается химера, подсвеченная зеленоватым светом это деталь Собора Парижской богоматери, метафора, объяснившая и место (Париж), и феерический замысел спектакля. На боковых порталах, как бы в выставлены куклы: с одной стороны — кардинал, другой — король Людовик XIV. 
Молодые художники М. Аникст и С. Бархин проявили много вкуса и изобретательности: в портретах, костюмах, в монтировке сцен ощущается лаконичность, скромность цветов, красок. Все что предложено художником в «Тартюфе», помогает иронически веселой атмосфере.
Евг. Вахтангов открыл законы сценического воплощения комедии. 
В «Принцессе Турандот», а также в чеховской «Свадьбе», он сочетал
реализм с приемами импровизация, а комизм, смех с трагическими элементами. Вахтангову принадлежат слова: «Форму надо сотворить, надо нафантазировать». Это убеждение советского режиссера не противоречило реализму на сцене, обогащало его.
Поняв «Тартюфа», как комедию многогранную, Ю. Любимов возрождал вахтанговский метод постановки комедийного спектакля, утерянный, или почти утерянный, нашим театром. Да, он «нафантазировал», придумал форму, увлекся фарсовой, игровой стороной комедии, и от этого что-то потерял и что-то, неожиданное, приобрел. Потерял — ту объемную емкость бытового правдоподобия, которое составляет очарование «Тартюфа».
Потери сказались и в том, что некоторые актеры, например, исполнитель
Оргона Ф. Антипов лишились психологической реальной значительности.
Режиссер, безусловно, выиграл, показав спектакль, напоенный изысканной и заразительной выдумкой, вполне мольеровский, озорной дух, уходящий корнями в традиции площадного театра, в вахтанговскую «Турандот». А это уже немало. «Тартюф» на Таганке возвращает комедии (не «Тартюфу», а всему жанру!) те принципы ее сценического воплощения, которые забыты, потеряны в суете наших споров о жанре.
Режиссерское решение «Тартюфа» Ю. Любимовым — одно из возможных, но не единственное. Эта комедия — бесконечная глубина, кладовая мольеровского постижения жизни и общечеловеческих: типов, и, я верю, найдутся другие режиссеры, которые предложат иную, отличную
от любимовской, методологию прочтения пьесы.
Композиция спектакля выстроена так, что пять актов мольеровского
«Тартюфа» разделены на две части. Первая включает целиком три
действия, вторая — четвертое и пятое. Это деление строится по «внутренней драматургии»: первая часть связана с запрещением «Тартюфа», вторую — актеры как бы разыгрывают перед королем. По смысловой линии вся первая часть — накопление сил, расстановка перед боем. Тартюф появляется в комедии в третьем действии, а когда его нет, обыгрывается его портрет: к нему обращаются, как к живому.
В первой части, в стремительных ритмах комедии, обозначается взрыв против проповедника, который зажал в кулак всех в доме Оргона. Силы против Тартюфа группируются, собираются вместе. Подслушав, как обольщает святоша Эльмиру, ее сын Дамис решает дать первый бой Тартюфу, разоблачает его перед отцом. Но Оргон неумолим, и выгоняет прочь сына. Музыка (композитор А. Волконский) до сих пор насмешливая, с лирическим мотивом, передает теперь что-то «кошачье», вкрадчивое, будто смещена скорость на магнитофонной ленте. Это тема Тартюфа. Монолог «О, пусть он говорит, и верьте вы ему» (III действие), когда перед судом всех
Тартюф бичует себя, называет блудодеем, актер В. Соболев произносит, перебегая из одного портрета в другой. То офицером, то Оргоном, то Валером станов этот ханжа и блудливый лицемер. Тартюфовское — во многих ликах, это метафора.
К концу третьего акта внезапно останавливается действие. Замерли актеры. Ф. Антипов, обращаясь к осветителю, произносит; «Митрич,
свет!». Мольер идет со вторым прошением, сначала к кардиналу, эта кукла с вытянутыми, почти прямоугольным лицом, запрещает комедию, Мольер бежит вдоль рампы к кукле-королю, и тот милостиво разрешает комедию. Ликование актеров, радости их нет границ, и этот комический эффект, естественно, переходит в пантомиму — (постановщик В. Спесивцев); перед королем актеры повторяют все, что было до сих пор, но повторяют в вихревых движениях, в мимике, жестах. Возникает пьеса внутри комедии, но пьеса пантомимическая.

Вторая часть — уже бой Тартюфу, где главный момент: заговор. Эльмира хочет выдать дочь замуж за Валера, разоблачить Тартюфа. Перед самой сценой обольщения ханжи, возникает фарсовая ситуация: все уговаривают Оргона одуматься. Он весь в руках Тартюфа, продал ему и душу, и состояние свое, и тайну товарища. Может Оргон пойти на уступки? Он протестует, мечется, бежит в партер, и все за ним, потом возникает па сцене, в своем портрете. Увидев его далеко на сцене, В. Смехов, играющей Клеанта, из партера воскликнул: «Фантомас!». И здесь шутка оправдана: она в пределах все той же вахтанговской импровизации, которой так щедро пользуется театр.
Во второй части множество находок, идущих от «нафантазированной» формы. Портреты сдвигаются, образуют вроде бы стол, за которым происходит обольщение Эльмирой Тартюфа. А под портретом, как под столом, лежит бедный Оргон, выслушивающий итальную речь Тартюфа. Долго разматываются шнурки на платье Эльмиры, летят на край портрета детали ее туалета.
Этот дуэт, как и многие диалоги комедии, виртуозно проводят А. Демидова и В. Соболев. Ирония и такт, перипетии психологических ходов, ловушек — все это с изыском, по-мольеровски передают актеры.
Западня захлопнулась. Однако теперь торжествует снова Тартюф. На его стороне «банда» — двойник, почти бессловесный персонаж, судебный пристав Лояль; они объединились против лагеря добродетельных лиц. Тартюф — хозяин дома, капиталов Оргона — строчит донос королю, заветный ларец делает свое дело. Как маятник, с портфелем ходит по сцене Лояль: он - представитель власти и закона, у него молодчики стоят у подъезда — крепыши! И огромные куклы полицейских охранников проходят над портретной галереей.

И все же мудрость восторжествовала. Актеры замирают в поклоне перед королевской ложей. Таков «механизм» спектакля.
Бытует суждение, что, мол, в Театре на Таганке мало хороших актеров, что они не всегда выявляются, и что господствует, власть режиссерского замысла. Я не разделяю подобные поспешные выводы, хотя тоже опасался за актерскую судьбу некоторых из труппы. В ансамблях прежних спектаклей выделялись два-три актёра, а остальные оставались в тени. В «Тартюфе» радует обилие актерских удач.
Славина в Дорине — хозяйка спектакля. Она всем сообщает головокружительный, задиристый, ритм, ту меру ироничности, которая так необходима. Веселая проказница, умный друг и советчик, смелая до отчаяния, она ловко входит в портреты, появляется там, где ее никто не ожидает. Словом, Славина — совершеннейшая мольеровская Дорина. А рядом с нею, не уступая в мастерстве, играют: А. Демидова (Эльмира), В. Смехов (Клеант), Валер (В. Погорельцев). О каждом из них можно много и специально писать. Очаровательная и подвижная Л. Шацкая (Мариана), органичного темперамента М. Полицеймако (она делает свой театр в первом акте, когда произносит гневный «монолог и о развращенности молодежи»), сосредоточенный, подвижный В. Фоменко (Лояль) и еще некоторые другие создают живые мольеровские характеры.
Ясно, что судьбу спектакля решает актер — исполнитель Тартюфа. Я смотрел дважды, с небольшим интервалом спектакль, и у меня сложилось благоприятнее впечатление: В. Соболев становится в роли более серьезнее, полнее, глубже. Смиренный проповедник, не только ханжа; есть страшная философия у этого лицемера: он холоден и циничен, безразличен к человеческому горю, ему претит все, что украшает людей: веселость, смех, достоинство. Поэтому так безразличен его взгляд, когда он говорит, — не смотрит в глаза собеседнику, ненавидит Дорину, но не прочь пофлиртовать с нею. Попался раз — кажется, надеясь, что сила за ним. Оказался в ловушке — откровенно наглеет, с равнодушием отдает приказы. Молодой, стройный то ли монах, то ли скрытый охранник — вот каким играет Тартюфа Соболев. Если он снимет некоторую суетливую подозрительность, которая проявляется вначале, образ станет еще крупнее.
С Оргоном театру не повезло. И хотя Ф. Антипов проворен, даже разыгрывается во второй части, но чтобы сохранить Оргона и придать солидную характерность Мольеру, исполнителю надо еще многое сделать.

* * *
«Тартюф» с молодым жаром разыгран Театром на Таганке. Появился спектакль, который вызовет разные оценки. Однако, я думаю, никто не оспорит того, что «Тартюф» будит мысль, зовет к совершенствованию самого веселого жанра на театре — комедии. 

В. Фролов, 01.1969





© 2004—2014 Театр на Таганке
taganka@theatre.ru
Редактор сайта Анна Карасева
Rambler's Top100